Мой дом

МОЙ ДОМ
Место его расположения – убедительное свидетельство того, что предки наши были основателями деревеньки. Дом построен в центре будущего селения, окнами на юг, на взгорке, между двумя ложками. Минуя уличную дорогу, через пару сотен метров, они, напротив окон дома, «сливаются» в одну долину. В ложе восточного овражка, в окрестностях деревеньки, чередуясь, бьют фонтанчики десятка родников. За поскотиной, ниже по ручейку, заросли ольхи, ивы, черемухи. На высоких берегах речушки растут березы, сосенки.
Основательность, качество строений усадьбы Субботиных, дают основание полагать, что создавали ее люди не бедные. Дом – 10*8 метров – на каменном фундаменте. Первый ряд сруба из лиственницы. Фасад опалублен в «елочку»; боковые стены обиты шпунтовой доской, покрыт железом. В доме восемь окон: пять – на юг, два – на восток, одно – на запад. Капитальной стеной дом разделен на две половины. Входная часть дома – прихожая, кухня, столовая. В ней принимали гостей. Вторая – придел – служила спальней родителей, малых детей, местом отправления религиозных обрядов. Появление там сторонних людей, даже при большом скоплении народа в доме, считалось неприличным.
Крестьянский дом немыслим без русской печи: она его обогревала, служила пекарней, в ней готовили превосходную (если было из чего) пищу, варили картошку, грели воду для домашних животных. На ее широкой спине всегда находили приют любители погреть свои косточки. С нее я и начну описание внутреннего убранства моего родного дома.
Справа от входа в избу, на расстоянии 80-90 сантиметров от северной стены (место для умывальника), воздвигнуто это кирпичное сооружение размером 2*2*1,7 метров. По открытому периметру устроены ниши (печурки). Прибежишь, бывало, зимой с улицы – варежки колом, валенки полны снегом, штанишки, носки сырые. Сбросишь с себя эту амуницию, распихаешь по печуркам и – на печь! Там всегда есть подстилка, подушка – рай! В момент оттаешь!
Устройство внутренней части печи выглядит так: размер топки 1*0,9*0,7м; свод арочный. В подпечье – шесток (чугунная плита 0,*0,9 м), над ним труба. Она принимает в себя дымоходы и от соседнего очага, и от самовара. Устроенная хорошо, она обеспечивает великолепную тягу.
В детстве мы с братом часто садились на лавку против печи и любовались, как пламя от горящих в ней дров медленно – медленно плывет вдоль свода, приближаясь к жерлу, начинает ускоряться, а, минуя его, резко переламывается и поспешно скрывается в трубе. Под шестком у мамы – целый склад разнокалиберных чугунов- от одного до 10 метров; слева, под рукой, ухваты, кадка с водой. Вдоль стен дома – лавки, в угловом стыке которых –сепаратор молока – единственный на всю деревню.
Пространство около печи – царство нашей матери, пульт ее управления домочадцами, всем домашним хозяйством.
По роду своей деятельности не раз бывал я в хлебопекарнях, и всякий раз это пребывание уносило меня в детство: так сильна память моя о тех днях, когда милая мама моя выпекала хлеб. Я всегда был рядом с ней, когда она заводила квашню, вместе с ней боялся, чтобы эта квашня от нее не убежала, любовался, как она из неубежавшей квашни ловко лепила будущие караваи, как умело рассаживала их в печи, а потом деревянной лопатой вынимала из нее ни с чем не сравнимое кушанье… Хлеб остывает, мы сидим за столом. Перед нами до краев наполненные молоком бокалы. С нетерпением ждем, когда мама подойдет к столу, прислонит к своей груди каравай и отрежет нам по увесистому, еще горячему, ломтю свежевыпеченного хлеба. Время долгожданного пира пришло.
Вечная тебе память, родная…

Тёти и дяди

`ТЕТИ, ДЯДИ И ИХ ДЕТИ
В семье моего деда, Субботина Ивана Филипповича и бабушки Субботиной (Шавкуновой) Екатерины Семеновны, было две дочери и пять сыновей. Одна из дочерей по рождению была второй (около 1888), другая – четвертой (около 1892). Замуж они вышли за парней, которые потом жили и работали на Черемшанском руднике Уфалейского района, поэтому общались мы с ними очень редко. Навещали они своих ключинских братьев, как правило, вдвоем, и для меня они были как близняшки - такое между ними было сходство. Обе небольшого роста, худенькие, но крепкие. Обе женственны, миловидны, на лице всегда добрая, приветливая улыбка. Обе были многодетны (не менее пяти сыновей у каждой).
Двоих из братьев я знал: Миша Шилохвостов хорошо играл на баяне, а его старший брат Алексей, участник Великой Отечественной Войны, жил и работал в Нязепетровске. Его крепкая дружба с вином помешала нам сблизиться.
Аксинья Ивановна и Апрасинья Ивановна – так звали моих теток – ушли из жизни, когда им было за 90.
Их (деда и бабки) первенец, Иван Иванович (1886) погиб в Первой Мировой в 1914 году. Без отца остались три – восьми, четырех и двух лет - девочки. Вдова, выйдя замуж, взяла с собой младшую, Кланю, а Женя и Нюра остались в доме дедушки. Он ростил и воспитывал их до замужества. Женя вышла замуж в 1924, Нюра – в 1929. Нюры не стало в 49 лет. Ее дочь, Шура Крылова, живет в Нязепетровске, 60 – летний сын Николай Григорьевич, живет в Полевском. У него есть два сына. Один мастер спорта по картингу. Евденья Ивановна прожила 82 года. Из ее пяти детей остался один – Алексей. Он живет и работает учителем недалеко от Екатеринбурга. Клавдия Ивановна пережила Евденью Ивановну на два года. У нее было три сына. Остался один, Григорй Федорович Поздеев. Живет в Нязепетровске. В потомстве у него сын, дочь, внуки.
Нестер Иванович Субботин родился в 1890 году. Действительную службу проходил на Дальнем Востоке. В те годы Столыпиным активно внедрялась хуторская система ведения сельского хозяйства. Иван Филлипович, примерно в десяти километрах от Ключей, в соответствии со столыпинской реформой, получил от государства земельный участок и построил там дом. Когда Нестер Иванович вернулся со службы, он женил его и поселил на этом хуторе (долгие годы это урочище называлось Субботинским). Но вскоре началась война и дядю Нестера проводили на фронт. В 1915 году он попал в плен. В концлагерях немцы их не держали, а раздавали батрачить к бюргерам. Наш пленник попал к солдатке, унтер – офицерше, чуть постарше его возрастом. Он был симпатичный, бесконфликтный, добрый, привлекательный человек. Фрау его обожала и был он у нее на ферме далеко не батраком. Дядя Нестер на мои вопросы о степени этого обожания отвечал сдержанной улыбкой. Мы оба с ним были предельно корректны. Фрау приглашала его на чаепитие, обучала немецкому языку. Было это примерно так: пленник указывал на какой- то предмет и спрашивал: «Фрау, ви ест ду?» . дальше вопросов можно было не задавать, вводная сделана и фрау брала инициативу в свои руки. На другой день шло повторение урока.
На соседней ферме тоже работал русский военнопленный. Они иногда общались, и общение это кончилось тем, что сговорились бежать из плена, но ушли недалеко. Их изловили и доставили в полицейский участок той местности, где они жили. В участок пригласили его хозяйку, и, как рассказывал дядя Нестер, они оба рады были встрече. Фрау искренне недоумевала, что толкнуло его бежать из рая. До конца Мировой войны Нестер Иванович жил с фрау в мире и дружбе. После освобождения домой он добирался полгода. На Ключи пришел – одна нога в валенке, друга – в сапоге. Колчака с Урала к этому времени прогнали, и это спасло дядю от новых приключений. Жена его, бездетная тетя Катя, в конце 20-х годов ушла в мир иной. Дом его с хутора перевезли на Ключи. Дядя привел в него солдатскую вдову с 9-летней девочкой Нюрой (Анне Андреевне 87 лет, живет в Нязепетровске), у них родились две дочери – Анисья и Физа. Нестер Иванович выучился на ветеринара и стал в округе добрым и желанным доктором Айболитом.
Во Вторую мировую для фронта он не годился по возрасту и его забрали в трудовую армию. После войны до начала 50- годов дядя снова занимался своим прежним делом, лечил животных.
От своего отца он унаследовал любовь к пчелам. У его дома всегда трудились 10-15 пчелосемей. Когда местный колхоз решил заняться разведением пчел, то поручил это хлопотно дело дяде. Колхозная пасека располагалась в трех километрах от нашей деревушки на живописном склоне Малого Бардыма, у самого берега Арганчи. Мы с братьями, собравшись вместе, иногда навещали его. Он угощал нас сотовым медом, хорошей медовухой.
Инфаркт настиг Нестера Ивановича в 1974 году в доме падчерицы. Шел ему 85 год. Тетка Настасья, жена дяди, в февральскую бурю 1963 года замерзла на полпути с Межевой на Ключи.
У Анисьи Нестеровны (1933) и Плотникова Николая Григорьевича (1928), оригинального, доброго и мастерового человека, родилась дочь Аня и сын Гриша. Анна Николаевна с мужем Мироновым Иваном Ивановичем закончили пединститут, живут и работают по специальности в городе Асбесте. У них две дочери. Григорий Николаевич стал шофером и отцом трёх сыновей. Все они живут и работают в Нязепетровске.
Анфисья Нестеровна (1935) закончила в Полевском курсы медсестер и вышла там замуж за замечательного парня – Бугуева Павла Ивановича.
Неизлечимая болезнь (1971) не дала полностью реализовать ему его возможности.
Их старший сын, Сергей, живет и работает в Полевском. Младший, Леонид, закончил УПИ, женился на прелестной девушке Наташе. У них растет столь же прелестная дочь Аня и сын Семен, которые с удовольствием учатся и наукам, и жизни. Сам глава семейства, человек высокой внутренней культуры, умный, добрый, отзывчивый, денно и нощно трудится, чтобы дать детям хорошее образование, создать в семье уют и благополучие. Он единственный из потомков Ивана Филлиповича и Екатерины Семеновны додумался положить на место их захоронения мраморные надгробия.
Другая судьба была уготована следующему сыну моих пращуров – Субботину Егору Ивановичу I (1895). В молодости он сильно повредил плечо и это обстоятельство оставило его за бортом баталий двадцатого века, но зато взвалило на его, в общем – то не самые могучие плечи, всю рутинную работу по их тыловому обеспечению.
Дядя Егор умел делать всё – он сапожник и шорник, столяр и плотник, пахарь и сеятель; мастер по укладке хлебных кладей и стогованию сена, страстный и удачливый рыбак.
Из 70 жителей нашего сельца 14 мужчин ушли на фронт. Дядя Егор остался один.
На пошив сапог – женских и мужских – к нему выстраивалась очередь со всех окрестных деревень. Основная же его работа, как колхозника, - изготовление хомутов, седел, шлей, уздечек и другой утвари. Он выделывал кожи, вил веревки, ремонтировал телеги, сани. С наступлением весны пахал и сеял. Немыслим без дяди Егора сенокос: только он мог отбить косы, изготовить деревянные вилы, грабли. Каждый сметанный стог сена в бригаде – его рук дело. Мы, ребятишки, при скирдовании сена помогали ему. Наша обязанность – подвозить к стогу копны (волокуши). Ее надо поставить к стогу недалеко (лишняя затрата сил метальщика) и не близко (мешает ему работать вилами). Подъехать куда надо не так – то просто: лето, жара; лошадь нещадно кусает овод, его сотни; она бьётся, нервничает, не слушается седока, которого эти вампиры тоже не щадят. Отсюда промахи и матюки стогомета. Дядя Егор был матершинником, но мат его был не злой, не пошлый, не обидный.
Сенокосов, расположенных вблизи деревни, было мало и основную массу сена заготавливали в пойме Уфы, за 12-15 километров от дома. Жили там в балаганах до тех пор, пока не выполнят намеченных планов. Вот там – то дядя Егор отводил свою рыбацкую душу. При этом он не только удовлетворял свою рыбацкую страсть, но и кормил рыбой всю бригаду – его двухведерный баченок всегда был заполнен соленой рыбой. Мне запомнились два случая из его рыбалки. В один из дней дядя пришел на обед, но еда еще не была готова. Он взял удочку и спустился к Уфе. Перед тем, как его позвали к обеду, на крючок попался пескарь. Посадив его покрепче, рыбак забросил на удачу. После обеда пошли к реке мыть посуду и обнаружили удилище плавающим в воде. Утащила его туда крупная щука. Удобное место для вываживания столь крупного экземпляра есть только в полукилометре вниз по течению. Принимается решение- все сенокосники лезут в оду и отсекают рыбе пути отступления вглубь реки, а дядя Егор ведет ее вдоль берега к намеченному месту. И операция удалась. К балаганам нес щуку сын удачливого рыбака, совсем нехилый 14- летний Васька – голова рыбины на его плече, хвост при этом задевает землю. В 1959 году на блесну у меня поймалась примерно таких же размеров щука.
Второй случай. Этим же летом дядя впервые взял меня с собой на рыбалку. Было раннее, свежее утро. Над рекой плыл туман. Тишь, безлюдье вокруг, чуть приметна тропинка росистая, куст заденешь плечом и в лицо тебе вдруг с листьев брызжет вода сребристая. Место – километрах в двух от шалашей – он присмотрел заранее. В специальных походах охотился он только за крупной рыбой, благо водилось ее тогда в Уфе предостаточно. Глубокая, с едва заметным течением, заводь, место жировки крупной рыбы. Дядя это отлично знал, поэтому насадил на крючок большого земляного червяка и отправил насадку в голубую уфимскую воду. Я не торопился уходить к указанному мне месту, ожидая первую поклевку на заброшенную дядей удочку. И правильно сделал, потому что стал свидетелем, как бойко нырнул в воду поплавок, как дядя Егор, сделав подсечку, поспешно поднялся на ноги, выбросил вечно торчащую изо рта «козью ногу» и начал медленно водить по заводи упорно сопротивляющуюся рыбу. Подсачка у него не было, а берег, где он стоял, был крутой. Метрах в десяти выше заводи в воде островками лежали смытые во время половодья береговые дернины. Когда сопротивление рыбы ослабло, он подвел ее к одному из островков и сделал попытку поднять ее на берег. Глотнув воздуха, рыба забилась, сорвалась с крючка и осталась лежать на кочке. Я моргнуть и не успел, как дядя Егор сиганул с двухметровой высоты в воду и через мгновение выбросил язя на берег. Я тут же оттащил его в глубь берега, из недалеко стоящего остожья принес бочанину, по которой отчаянный рыбак выбрался на берег. Язь был не меньше трех килограммов. Налюбовавшись добычей и подсобив купальщику выжать одежду, я побежал к месту своей рыбалки и по дороге услышал раскаты виртуозной матерщины. Оказалось, при купании рыбак замочил самомад. О дальнейшей рыбалке не могло и быть речи.
….Мы - .то Алексей, я, Борис, заразились рыбалкой от дяди Егора. В годы войны она была для нас не столько спортивным интересом, сколько способом добывания пищи. Все рыбацкие принадлежности – лески, сплетенные из волоса конского хвоста, крючки, грузила давал нам дядя Егор. Дядя Егор чинил нам летнюю обувь, подшивал валенки, помогал маме как мог.
Он умел играть на однорядной русской гармошке. «Умел» - не то слово. Лучшего в округе гармониста не было, разве что позже его превзошел в этом искусстве наш Гриша.
Нелегкой у дяди была личная жизнь. У них с тетей Раисьей было две дочери и пять сыновей. Судьба некоторых из них причиняла им много страданий и горя: в возрасте пяти лет умер сын Миша; 18-летняя дочь Ольга, закончив медицинские курсы, тяжело заболела и ушла из жизни. В 1942 году в боях под Калининым погиб старший сын – танкист Александр; в 1953 уронила на себя кипящий самовар, получив несовместимые с жизнью ожоги, внучка. В 1955 году, находясь на службе в военно– морском флоте в Порт – Артуре, погиб здоровяк, силач, балагур Василий Егорович. Дядя Егор не запил, не сломался, он по – прежнему всецело был занят работой. Он всегда держал собственных пчел, поэтому, когда колхоз организовал новую пасеку, его назначили пчеловодом. У него, как и у дяди Нестера, на пасеке было более 150 пчело – семей и они в одиночку справлялись со столь огромной работой. Сердечный приступ, второй по счету, скосил его за обеденным столом в 1967 году.
Старшая их дочь Мария Георгиевна вместе с моей сестрой Анисьей Георгиевной закончила Свердловский педагогический техникум, долгие годы работала в Шемахинской средней школе. Сейчас, в 2007 году, они со своим мужем, участником Великой Отечественной Войны, тоже учителем, Чертовичем Михаилом Антоновичем, живут в Челябинске. Им обоим по 82 года. Ц них есть дочь, внук, правнук.
Андрей Георгиевич (1927) в 1944 году был призван в армию, попал на службу в Московский военный гарнизон. После службы остался в Москве, там завел семью, получил квартиру. Но не дожив и до 55 лет скончался от инсульта. Жена его, Александра Николаевна, живет и здравствует в Москве. У их дочери, Елены, уже тоже бабушки, есть сын и дочь.
Самый младший сын Иван (1937) живет в г. Тольятти. К великому сожалению, сын его погиб в автокатастрофе. Дочь с семьей тоже живет в Тольятти.

Сестра и братья

Сестра и братья.

Пытаюсь, и не могу представить, какой была единственная наша сестра Оня в пору моего детства. Объясняется это тем, что, начиная с 1937 года, Оня три года училась в Шемахе, четыре в Свердловске, а закончив педучилище, работала в Дегтярке.
Как – то летом, году, наверное, 1947, впервые поехал я с ней в эту самую Дегтярку к маминой сестре. От вокзала до дома нашей тети Нюры километров пять. Жарко, душно, за плечами какой – то тяжелый мешок. Петляя по улицам городка я умаялся и начал донимать сестру одним вопросом: «Скоро ли дойдем?» Последний раз я задал его. Когда до конца улицы, по которой мы шли и венчавшей ее горки, поросшей молодыми березками, оставалось метров двести. Леля с видом, серьезнее которого не бывает, отвечает: «Скоро. Вот перевалим через эту горушку и там, примерно через километр, будет тетин дом». Идем мы вдоль левой от нас линии домов этой улицы. Случайно поворачиваю голову и вижу в окне, дома, что от меня через дорогу, нашу бабушку. Вот обманщица! А еще учителе работает!
Начиная с этого эпизода память моя хранит образ славной, милой, добро сестры моей. В восьмом классе я учился в Дегтярке и жил с Лелей в ее коммунальной квартире. Друг ее сердечный служил на Дальнем Востоке и она все внешкольное время отдавала проверке тетрадей своих подопечных и мне. Мне с ней было очень уютно и комфортно. На сдувала с меня пылинки, нежила и лелеяла. Но в июне 1951 года офицер подводного флота, будущий капитан первого ранга, Семенищев Георгий Маркелович увез моего наставника и большого друга на край света в Порт – Артур.
Лето 1952 года Леля со своим грудным сыном жила на Ключах. В последующие годы встречались мы во время их отпусков. Занимали их походами в лес, собирали грибы, ягоды, сплавлялись на лодках по Уфе, рыбачили, помогали отцу заготавливать сено, дрова, сражались в шахматы и карты.
Жили они по месту службы Георгия в Находке, Владивостоке, Порт – Артуре, Ленинграде. Анисья Георгиевна преподавала в школах русский язык и литературу. В середине 60-х годов зятя перевел служить в штаб Балтийского флота. В Калининграде, как и во Владивостоке, сестра не раз избиралась секретарем учительской партийной организации, учила школьниц домоводству.
Невольные страдания причиняли этому чудесному человеку ее дети. Дочь Люба, хорошо образованная, прекрасно воспитанная, добрая, внимательная, не порадовала своих родителей внуком. Сын Сергей, наделенный талантом художника, закончивший Калининградское мореходное училище, философский факультет одного из Московских ВУЗов, не сумел создать полноценной семьи и уже почти три десятка лет живет в Москве один.
Прожила наша Леля на этом свете 76 лет. Зять – 80. Местом покоя им стала чуждая прусская земля.
На судьбу брата Гриши решающее влияние оказала война. Весной 1942 года, после окончания начальной школы, в возрасте 12 лет он был принят членом колхоза имени Крупской (по уставу этой организации в ее состав принимались граждане, достигшие 12 – летнего возраста). Весной пахал и боронил землю, работал на сеялке; летом – на покосе, на жатве. Возил на лошадях суслоны, сено, дрова. В домашнем хозяйстве был первым помощником мамы. В 1947 началась электрификация Нязепетровского района, и его с группой товарищей направили на курсы электромонтеров. После их окончания они работали на строительстве линий электропередач в деревне и селе района.
В малолетстве он болел скарлатиной. Выжил, но получил осложнение на ухо, частично утратив слух. Из – за этого недуга он не служил в армии (первенец наших родителей – Алексей (1923 года) в 1930 году не перенес скарлатины).
В самом начале 1950-х годов он закончил училище механизации и стал работать на газогенераторном тракторе. Были такие. Топливом для их двигателей служила древесина. Ее сжигали в герметичном, высокого давления, котле, смонтированном на тракторе. Газ, полученный от сжигания «бакурок», подавался под поршни двигателя. Чуть позже за ним закрепили ДТ-54 (дизельный трактор), на котором он работал 15 лет. Гриша был механизатором высокого класса, пользовался большим авторитетом среди своих товарищей по работе, всех жителей села. Был он общественно активным человеком. Комсомольские и партийные поручения выполнял осознанно. «Запоем» читал. Его формуляр в сельской библиотеке имел множество вкладок. Благодаря ему, я еще в юности прочитал «Тихий Дон», «Поднятую целину», «Записки охотника», «Войну и мир», «Мать». Гриша хорошо играл на русской однорядной гармони, на хромке, на балалайке. В 1970 году его назначили бригадиром – полеводом. На этом посту в августе 1971 он погиб в дорожно– транспортном происшествии. Без отца остались дочь Лида, сын Юра. Лиды нет в живых. Юра живет и работает в Нязепетровске. Сын Юры, Андрей, заканчивает экономический колледж, дочь Катя - среднюю школу. Жена Галя, работает в бухгалтерии Районо.


Один из братьев – Алексей, по окончании техникума, до призыва в армию, работал мастером на стройках Чубахи (город в Пермском крае, центр угольной промышленности Кизеловского угольного бассейна), будучи в армии, служил на Украине, в группе Советских войск в Австрии (Вена). После демобилизации (1956) уехал с женой (женился до призыва в солдаты) на север свердловской области в г. Серов. В течении 22 лет строил в Серове дома, школы, больницы, объекты промышленного назначения. В начале 1970-х возглавил отдел капитального строительства крупнейшего в стране Серовского Ферросплавного завода. В 1978 году по моей рекомендации Алексея пригласили на должность старшего прораба на строительство объектов Верхне – Араслановского гидроузла (г. Нязепетровск). Под его руководством заложена промбаза гидроузла, сооружены мост, бетонный водослив, намыта плотина на реке Уфа; выполнено асфальтовое покрытие дорог от Половинки до Нязепетровска и от Нязепетровска до Курги, построены в городе гостиница на 78 мест, первые три пятиэтажки, детский садик на 132 места, несколько 16 – ти квартирных домов, и другое. В 1994 году он вышел на пенсию. Работал охранником в налоговой инспекции, отводил душу на рыбалке, охотился за белыми грибами, рыжиками. В 2002 году его не стало. Дочь их с Любовью Васильевной – Ирина, мать Ксюши и Максима – живет с мужем в Серове. Сын, тоже Алексей, закончил Свердловский архитектурный институт по классу дизайна. С 2000 года работает в Москве шеф – редактором крупного журнала, рекламирующего автомобили всех марок планеты. У него растет продолжатель Cубботинского рода – Кирилл.
Младший наш братишка, Борис, посвятил свою жизнь гражданской авиации. Профессия летчика почетна, престижна. Для жителей нашей округи – фантастична. Все члены семьи, ближайшие родственники наши гордились Борисом, относились к нему с почтением и уважением. Борису очень шла летная форма. Ростом он был невелик, но коренаст, осанист, для своей весовой категории силен физически. От всех братьев отличался оригинальным складом характера: был по-детски наивен, прямодушен, не ведал хитрости, - что на уме, то и на языке, - редкий тип людей.
Если образ сестры четко отложился в моей памяти, когда ей было за двадцать, то Бориса я помню с его четырехлетнего возраста.
Проводить отца на войну в январе 1942 в дом шли односельчане, друзья, родственники из других деревень. Наш несмышленыш, лежа с нами на печи, перед каждым вновь прибывшим похвалялся: «А у нас – то папку на войну забирают!» Это фундамент его облика в анналах мозгового центра моей памяти.
Второй эпизод – захочешь не забудешь. В зимнее утро 1944 мама затопила голландку, поставила на порожек запорной дверцы чугунок с водой и ушла во двор доить корову. Чугун накрыт легкой жестяной крышкой. На ней удобно печь картошку. Мы, все четыре брата, полукружьем, в центре которого восседал Борис, угнездились у огня, нарезали картофельных ломтиков, разложили их по крышке. Когда на этих «блинчиках» вздулись аппетитные подгорелые пузырьки – признак готовности – кто-то из старших начал съем «выпечки» и нечаянно опрокинул чугун на ноги Бориса. Он взревел так, что мама услышала его вой во дворе дома. Когда она прибежала к месту происшествия, мы все, в том числе и пострадавший от ожога, сидели под кроватью, в нашем надежном убежище. После оказания медицинской помощи раненого на несколько дней усадили на лавку в ближайший к столу простенок, обложили подушками. Благородный председатель колхоза выписал для поддержания больного 20 кг муки – целое состояние. Мы с малолетства были приучены при посадке за стол, при выходе из – за него, креститься перед иконами. Как – то наши поклоны Богу со своего трона прервал Борис: «Не туда молитесь. Вам на меня надо молиться. Если б не я, так и за столом вам делать было б нечего». Юмор был спутником всей его жизни. А я был его нянькой.
В эту же зиму едва не случилось нечто ужасное. Как – то ранним утром Гриша поехал на резвой кобылке по кличке Шимка в соседний лесок за дровами. Через некоторое время возвращается в дом с лицом, белым, как снег. Мама испуганно спрашивает его: «Что с тобой»? Гриша, заикаясь, еле выговаривает: «В-в-волки»! Потом, придя в себя, рассказал: подъезжая к лесу увидел стаю волков. Едва успел развернуть лошадь, как свора бросилась на них. Шимку не надо было подгонять. Атаковать лошадь им мешал снег, поэтому волки гнались за повозкой по дороге. На счастье Гриши и всех нас с саней свалилась, привязанная к ним, веревка и змейкой вилась по дороге. Она – то и расстроила коварные звериные планы.
Вся деревня любовалась детским зимним нарядом Бориса. Мама одела его, как игрушку. Шубных дел мастер, соседский дед Харитон, сшил для него борчатку (шубу с расклешенным низом). Она из белошерстной овчины. Воротник, низ шубы, ее рукава, были оторочены белым мехом. Родственник семьи, Ксенофонт, подарил ему шапку – кубанку – верх красный, оборка из черной мерлушки. Валенки в контраст борчатке – черные. Кукла!
Когда Борис вырос из этого одеяния, мама подарила его соседскому мальчонке Феде. Благодарный Федя считал свои долгом каждый день делать визит к тетке Настасье. Зайдет в дом, станет у порога, молчит. Мама первой заводит разговор: «Как, Федя, живете?». «Плёхо. Бляги нету!». Иногда бывали и оптимистичные ответы: «Хоошо! Бляга есть!».
После окончания Шемахинской средней школы Бориса сразу же призвали в армию. Службу проходил под Ташкентом. После демобилизации некоторое время работал обрубщиком в литейном цехе Нязепетровского завода. Жил у меня. Окончив авиационное училище, женился и уехал по направлению в Николаевск на Амуре. Летал на «кукурузниках». Обслуживал Колыму, Чукотку. Потом перевели в Хабаровский летный отряд. Летал на ИЛ-14. после годичной учебы в Киеве стал летать на Ил-18, долгие годы обслуживая рейс Хабаровск – Москва – Семфирополь. Выйдя на пенсию, работал авиамехаником в Хабаровском аэроклубе. Был страстным рыбаком и садоводом. Вся его семья – жена Валентина Лаврентьевна, дочь Алена, сын слава, работали и продолжают работать в Хабаровском летном отряде. Валя – бухгалтером, Алена – стюардессой, Слава – грузчиком в аэропорту. Из – за патологической ревности Борис не разрешал своей дочери общаться с парнями, чем помешал ей устроить свою семейную жизнь. Славик женат. У него есть дочь. Растет дочь и у Аленки.
Третий приступ инсульта стал в 2005 году причиной гибели нашего неординарного брата. Судьбе угодно было разбросать могилы сестры и брата, выходцев из крохотных Ключей, по диаметрально противоположным сторонам огромной Великой России.

Родители

ПАПА

Мой отец был шестым ребенком в семье. Родился он 21 января 1898 года. Его назвали Егором. Почему Егором? Ведь рядом с ним по рождению был уже Егор. Объяснение этому есть только одно – столь сильной была вера их родителей в судьбу, в святцы, в религию. Скажу, к слову, что такой же позиции придерживались спустя 40 лет сами Егоры и их жены: несмотря на то, что у старшего Егора уже был сын Василий, меня мои родители все же нарекли Василием, породив тем самым двух новых полных тезок.
Отца, так же, как двух старших братьев, в феврале 1917 года взяли в солдаты. Полгода он проходил в городе Самаре курс молодого бойца. В августе был направлен на Западный фронт, где его и застало в начале декабря 917 года перемирие, заключенное между Россией и Германией. Позже на стороне Красной Армии он участвовал в войне против генерала Деникина. После его разгрома в марте 1920 года, их часть перебросили на войну против поляков. Как известно из истории, польское правительство, пользуясь слабостью России, решило восстановить Речь Посполитую в границах 1772 года. С этой целью в мае 1920 года оно начало военные действия против Советской России. Однако в июне 1920 года Красная Армия перешла в контрнаступление, и войск Западного Фронта, в составе которых служил отец, в середине августа вышли на подступы к Варшаве. Как известно, командование фронта допустило тогда грубый стратегический просчет, непростительно далеко оторвавшись от баз фронтового обеспечения. Этим воспользовались поляки, и ранним утром 16 августа 1920 года нанесли неожиданный контрудар по левому флангу фронта, где дислоцировалось и воинское подразделение отца. Шестьдесят тысяч красноармейцев и их командиров попали в плен. Отец, оставив на месте ночевки свои вещи, в чем спал, сумел выскользнуть из окружения и скрылся в соседнем поле риси. К его счастью, к месту его скрада прибежала испуганная стрельбой лошадь. Он сумел ее остановить и ускакал от места событий. Вскоре выехал на какой – то большак, слившись с небольшой группой таких же, как он счастливчиков. Будучи уже на территории России, в конце сентября заболел брюшным тифом. Чудом остался жив. Когда кризис миновал, ему для долечивания дали отпуск на родину. Через Волгу, по его рассказам, переправился на обыкновенной весельной лодке, когда по ней почти сплошным потоком шла шуга. Так закончилось его почти четырехлетнее участие в первой Мировой, Гражданской и Советско – Польской войнах.
22 апреля 1922 года он, 24 – летний, женился на 19 – летней Лавровой Анастасии Федоровне.
По тем, деревенским временам, отец был грамотным человеком – его тогдашнее четырехклассное образование приравнивалось к семилетке 30-х годов XX века,, к тому же, у него был очень хороший, красивый, разборчивый, спокойный почерк (нам, детям своим, он его не передал: все пятеро мы унаследовали почерк матери).
В 1930 году в деревнях нашей округи был образован колхоз им. Крупской. Отца сразу же назначили бухгалтером этого колхоза. В 1932 году он закончил курсы колхозных счетоводов в рабочем поселке Михайловский завод (в 30 км от Ключей), а в 1939 – магнитогорскую областную школу колхозных счетоводов (бухгалтеров). Приведу итоговую ведомость его успеваемости по дисциплинам (я храню это удостоверение, оно заполнено рукой отца):
1. русский язык - хорошо;
2. математика - хорошо;
3. политграмота - плохо;
4. конституция – хорошо;
5. основы животноводства – хорошо;
6. сталинский учет с/х артели – отлично;
7. организация финансового хозяйства – отлично;
8. колхозное счетоводство – отлично;
9. оперативная отчетность – отличною
Я привел выдержку из этого документа не только для того, чтобы подчеркнуть, как прагматично, избирательно он относился к своему образованию, но и подчеркнуть, что оценка его знаний по политграмоте – это объективная оценка. Он жил вне политики.
К нему не приставали с предложением стать коммунистом даже самые настырные секретари парторганизации колхоза. У него была одна забота – создать благополучие в доме, накормит, одеть, обуть, выучить детей своих. Делали они это с Анастасией Федоровной с большим упорством и последовательностью. Он был крепким, осанистым, физически сильным мужчиной. Я не помню случая, чтобы он болел, даже простудой. Отец никогда не курил. Я поражаюсь этому феномену – почти семь лет в войнах, а значит, в окопах, в землянках, под обстрелом, под бомбежками, в постоянных стрессах и не семь дней, а семь лет! Вот воля, достойная подражания. Я рад, даже горд, что внук его, а мой сын Сергей, взял в этом пример с деда. Говорят, есть такая порода людей – трудоголики. Это про него. Все, за что он брался, он делал добросовестно, основательно, качественно, аккуратно. Предметом его особой заботы было картофельное поле огорода. Оно у него всегда удобрено органикой, вдобавок к этому при посадке в каждое гнездо под клубень кладется горсть древесной золы. А гнезд этих больше 4 тысяч! Как только кажутся всходы – он около них с тяпкой – мотыгой: окучивает, подкучивает, пропалывает; и вскоре весь огородный массив покрывается горящей изумрудом картофельной ботвой – ни одной соринки! В это же время у соседки справа вся картофельная поросль замаскирована чертополохом. Если ей кто- то укажет на эту разницу, она ответит: «..а! Богатым – то всегда все больше надо!»
Сенокос для отца – праздник труда. Он не очень огорчится, что 80 процентов трудовых затрат в эту страду ляжет на его плечи. Покос у него, площадью около 4 гектаров, в двух километрах от дома. Как только поспеет трава – ему не спится. В шестом часу утра он уже косит, ровно в 9 – на службе. После работы, едва перекусив, снова «бежит помахать листовкой».
Авторитет его среди колхозников, жителей окрестных деревень был зеркальным отражением образа его жизни. Он отличался от деревенских мужиков не только тем, что не курил – такие, наверное, были, - но, прежде всего, тем, что с его языка никогда не срывался мат. Самым сильным его выражением было «ествою мать». Он был вежлив в обращении с людьми, совершенно бесконфликтен, справедлив в словах и делах, до фанатизма законопослушен.
В январе 1942 года его призвали на очередную, четвертую для него, войну. Три месяца проходил подготовку к баталиям на учебном полигоне в Чебаркуле, с мая – на Калининском фронте. Служба ему выпала ответственная и опасная – обеспечивать связь между командным пунктом полка и передовой позицией. В его распоряжении пара лошадей, впряженных в телегу, на которой установлена бухта с телефонным кабелем и боец, обеспечивающий его укладку. Обратно с передовой он везет тяжело раненых. Не раз подвергалась его повозка фашистским атакам с воздуха – везло. Многолетний опыт, удача и молитвы матери помогли ему выжить. Не иначе, как провидение однажды спасло ему жизнь. Вез он с передовой тяжело раненого молодого лейтенанта и сопровождающую его, тоже молодую, медсестру. Дорога была топкая, колеса вязли в грязи. И вдруг, рассказывает отец, оглушительный взрыв, телегу подбросило, кони с ржанием осели на зады, отца ударило чем – то по голове и он потерял на время сознание. Когда очнулся, увидел бьющихся в упряжи коней и стонущую медсестру. Лейтенанта убило, девушке изрешетило обе ноги. Коней отец пристрелил. Санинструктор умоляла его то же сделать и с ней. Перевязав, он на плащ- палатке притащил ее в санбат. Оказалось, колесом, над которым сидел, он наехал на мину. Его, видимо, спасла втулка колеса. Подол шинели, который был откинут на телегу, был весь изрешечен осколками, а по голове его ударила вырванная взрывом из телеги деревянная щепа.
Попадала его воинская часть и в окружения. Наши знаменитые «Катюши» пробили во вражеском кольце брешь, через которую окруженные войска благополучно вышли.
Закончил войну папа в Выборге. Домой приехал в начале 1945 совершенно седым.
Закончив свой тяжелый ратный труд, он с новой энергией принялся за свое крестьянское дело. В колхозе его ждала прежняя должность.
До середины 50-х годов колхозники не имели денег. В сельские магазины в те времена не привозили хлеб, продукты животноводства, жили селяне за счет натурального хозяйства, им кормились. Реализую на колхозных рынках излишки, покупали одежду, обувь, сладости.
К началу пятидесятых годов жизнь нашей семьи значительно улучшилась. Алексей в 1952 году закончил техникум и перешел на собственные «хлеба», в начале 1954 года начал работать и я. «Нахлебником» оставался один Борис. Несмотря на это, отец не сокращал домашнего поголовья и продолжал работать в прежнем темпе, с той лишь разницей, что мы были во всем ему настоящими помощниками. Работал он бухгалтером лучшего в районе Межевского отделения до ухода в 1963 году на пенсию. В этом же году они с мамой уехали к дочери во Владивосток. Продав дом, они не стали, как говорил отец, «нарушать» домашнее хозяйство. Корову перегнали ко мне в Шемаху. Через год они вернулись и жили с нами. Еще через год меня перевели работать в Нязепетровск. Родители с нами не поехали. Купили в Шемахе приличный дом и прожили в нем 10 лет. Для всей нашей большой семьи он стал вторым родным домом. Когда пришло время вплотную шествовать над ними, мы с моей семьей приезжали к ним каждые выходные, обеспечивая всем необходимым на следующую семидневку. Делали это всегда с удовольствием – своя ноша не тянет. Когда не стало мамы, я перевез отца в Нязепетровск. В нашей квартире у него была отдельная комната.
17 февраля 1979 года его парализовало, через неделю он угас. Схоронили мы его как воина – с оркестром, ружейными залпами.
Он прожил трудную, но славную жизнь. Уверен, что почетное место в раю ему было уготовано.

Последнего сына моего деда звали Ильей. Родился он в 1902 году. Летом 1919 года по Ключинскому тракту, на восток, отступали части Колчаковской белой армии. Его, семнадцатилетнего паренька, с лошадью в упряжи, отступающие забрали с собой. Так он оказался в китайском городе Харбине. В 1922 он вернулся на Родину. Женился. Ему на Ключах построили дом. У них с тетей Машей в 1925 году родился сын Василий, в 1929 – дочь Нюра. Занимался он хлебопашеством. В 1937 году его по доносу одного выродка арестовали, поставили в вину это злосчастное отступление и осудили его на 10 лет. Отбывать отправили на Колыму. Там он от холода и голода умер в 1942 году.
Василий закончил курсы механизаторов и работал в колхозе трактористом. В Весеннюю посевную 1943 года из – за длительного недосыпания он в ночную смену уснул за рычагами трактора и выехал в лог. Ни он, ни техника не пострадали, но разъяренный председатель колхоза назвал его сыном врага народа. Василий в этот же день ушел из дома и уехал добровольцем на фронт. Война для него закончилась благополучно. Домой он с клеймом сына врага народа возвращаться не захотел, остался в кадровой армии. В чине майора ушел в отставку и жил в Петрозаводске. На родине так больше ни разу и не был – вот как ранит людей несправедливость. Умер в возрасте 70 лет от инфаркта. Его дочь вышла замуж за армейского офицера. Живут они тоже в Петрозаводске. Анна Ильинична, дочь дяди Ильи, тоже уехала с Ключей на Украину, там вышла замуж. Позже к ней перебралась и ее мать – тетя Маша. Лет пять назад Нюра не стала отвечать на письма.

МАМА
В одном месте моего рассказа я уже употребил фразу «одеть, обуть, накормить». Легко ее написать, еще проще произнести, а воплощение в жизнь этого девиза ложилось тяжким грузом на плечи родителей. В наше, цивилизованное, время, чтобы освежить гардероб, достаточно подкопить денег, дойти до магазина и приобрести себе обновку. До начала 50-х годов XX века сельский житель, как многие века до них, начинал «торить» (накатывать) дорогу к магазину за год – полтора: сначала надо было вырастить урожай зерна, картофеля, овощей, откормить на них животное для продажи. Надо сказать в скобках, что реализация сельскохозяйственной продукции приносила колхознику массу хлопот. Ближайший город – Нязепетровск, был плохим рынком сбыта – жители его сами вели натуральное хозяйство. Проще всего было доехать до города Чусового, что в Пермской области. Туда через ближайшую к Ключам станцию Арасланово проходил поезд Бапал – Чусовская. При этом Чусовой – город металлургов и мясо там шло «влет». Плохо – долго ехать – часов семь – и что в вагон с мясом не пускали – ехали в тамбуре. Невозможно без стыда за нашу власть вспоминать о том, в какое унизительное положение она ставила крестьянина, держала его в черном теле, на задворках, как братьев наших меньших. Он достоин иного к себе отношения. Ведь он все умел: и хлеб вырастить, и пирог испечь, и шубу сшить, и сапог стачать, и холст соткать. Все – сам, своими руками. Да ладно, Бог им судья, прошлым и нынешним нашим правителям. Объективная суть дела в любом случае заключается в том, что Земля – вечная кормилица всех сословий и групп населения – немыслима без крестьянина. И пусть осознание этого будет компенсацией за унижения, причиняемые ему неблагодарными. На сим скобки закрываются.
Дело реализации намеченного к продаже продукта мама нередко брала на себя. Подручным у нее, как правило, был Гриша. Почему мать? Да потому, что она определяла, что надо приобрести на вырученные деньги. Чаще это был ситец, сукно, ботинки, пиджаки для школьников, галоши, и, конечно же, пряники, леденцы, халва, конфетки.
Для пошива верхней одежды весеннее – летнего – осеннего потребления материал ткали на домашних ткацких станках («пряслах») мама и бабушка. Однако, прежде чем сесть за станок, надо было вырастить лен, подготовить его к пряже. Лен выращивали сами. Он хорошо рос в наших климатических условиях. Кстати, цветущий лен – незабываемое зрелище. «Незабываемое» здесь не фраза: я последний раз видел нежно – голубой ковер цветущего льна лет шестьдесят тому назад. Его сжинали серпом, связывали в снопики, убирали под крышу. Когда доходила очередь до его обработки, снопики развязывали и, с неясной для меня до сих пор целью, расстилали на снегу. Потом его «мяли». В сельхозинвентаре отца была льномялка. Это простейшее устройство, рабочая часть которого представляла из себя конструкцию из трех параллельно смонтированных, соответствующим образом выстроганных досок. Они покоились на ножках так, чтобы между ними свободно проходила третья доска. С одного конца во всех трех высверливалось отверстие, в него вставлялась деревянная крепкая втулка, которая и служила осью вращения средней, подвесной доски, на другом конце которой выстраивалась ручка, а мнущая часть имела конусообразный вид. Работают вдвоем. Работа по силам детям. Один поднимает подвижную доску, второй раскладывает под ней снопик. Опущенная с некоторым усилием «мялка» вгоняет лен между стационарными досками, перемалывая его. При этом рушится, ломается, крошится грубая часть соломки (осить). Льноволокно при этом не страдает. Операцию повторяют, пока по всей длине снопик не будет обработан. Далее волокно «треплют» (как теперь из ковров выколачивают пыль, тогда с волокон льна сбивали остатки «осити»), потом почесывают льночесалкой (принцип гребня) с тем, чтобы полностью очистить его от «осити». После этой операции получается полная имитация девичьих волос под косу. Лен готов к пряже. На льнопрялке, которая в нашем хозяйстве тоже имелась, можно было получить нить заданной толщины. Мотки льняных ниток «отваривали» в воде, после чего они «седели» - из русых становились светлыми.
Когда заканчиваются осенние хлопоты с уборкой урожая, в избе устанавливается ткацкий станок. Самая кропотливая и ответственная работа при его установке – создание основы будущего изделия, то есть растяжка ушковых нитей. Если эта работа сделана качественно, на станке может работать любой, кто пожелает научиться ткацкому искусству. В нашем доме эту работу профессионально делали бабушка и мама. Когда холсты были готовы – их отбеливали. Тонкие холсты мало чем отличались от аналогичных тканей, изготовленных промышленных способом. Мама сама шила на «Зингере» все, кроме зимней одежды.
С зимней одеждой проблем у нас не было. Овец держали много, папа умел выделывать овчины, шить шапки – ушанки, а мастеров шить шубы в деревне было достаточно.
Много труда и времени отнимало изготовление шерстяных изделий. Начиналась эта муторная работа со стрижки овец. Стригли их два раз в год – весной и осенью. Исполнитель – мама. Мы ей помогаем держать связанную по ногам овечку. С весенней шерстью работы немного – она, в основном, чистая, а вот с осенней – лихота. За лето и осень животные свешивают на себя, наверное, все репейные головки округи. Освобождать руно от этих колючек – каторжная работа. Потом и шерсть надо «напрясть», вымыть и высушит мотки, с «сучшить» нити и смотать их в клубки. А дальше – вязать, вязать, вязать. В доме пят мужиков – варежки на них горят как на огне; каждому надо связать носки. Они тоже не вечны. Леле надо справить шерстяную кофточку, свитерок, благородные перчаточки, сделать вязаный шерстяной шарфик и т.д.
Мы, пацана, дома не сидели, в бегах, в борьбе. Зимой с горки – катушки на пузе, на заду. Домой явимся – у одного изодраны штаны, у другого вырван клок в полушубке. Рвать нам, чинить – маме.
А стирка?! Сколько времени и здоровья отнимала она у деревенской женщины. Стиральных машин, конечно, не было. Вся работа в корыте, на стиральной доске. В парах самодельного мыла. Далее, в любое время года, на ключу или у колодца вальком выбивают из шмутья остатки грязи. Просушенное белье на специальным деревянном валике, специальным зубчаты, тоже деревянным вальком прокатывают его, размягчают. Из всего постирочного цикла только последнюю работу иногда поручали отцу.
Каждое утро мама у печи, два раза в день доит корову, моет полы, чинит, шьет, вяжет, ткет…
Кроме всего прочего, мама еще и колхозница, и это «высокое» звание обязывает ее выработать установленный минимум трудодней. За невыполнение нормы притягивали к суду. Воистину – ни минуты покоя!
Мама была рассудительным, спокойным человеком, но с твердым характером. Я не помню, чтобы у нас в доме между родителями были серьезные споры. Жизненный опыт подсказывает, что причиной семейных разборок нередко бывает борьба за лидерство. К тому времени, когда мы стали что – то понимать, у нас в семье этот вопрос был уже решен. Отец, видим, давно для себя уяснил, что все инициативы мама приводят к запланированному результату и с альтернативами не выступал.
Все – минус одна сварливая Дуня – женщины нашего сельца жили дружно. К тому же жены всех четырех родных братьев Субботиных были из одной деревни – Тюльгаша, и примерно одного возраста: Настасья Нестериха – с 1897, тетя Раисья – с 1898, Настастья Егориха (мама) – с 1902, тетя Маша – с 1905. Не исключено, что в детстве и юности они были подружками.
Мама физически была крепким человеком, никогда не жаловалась на свои болячки. У нее было трехклассное образование – высшее среди женщин деревни. Она, как и бабушка, читала церковные книги. О таких говорили – они грамотные. Обе они были религиозны. В рождество и пасху наш дом становился своего рода домашней церковью: все православные женщины деревни собирались у нас. Стояли «всенощную», «заутреннюю». В эти дни пол придела полностью застилался половиками, перед иконами зажигались лампады, свечи. Мы, ребятня, устраивались в противоположном иконостасу углу и на нас падали слабые, но огромные тени фикуса. В комнате полумрак и приятный запах елея, расплавленного воска, свечной гари. Сидишь как завороженный, поглощенный каким – то тревожным волнением, одухотворенностью от восприятия, созерцания увлеченного маминого скороговорного воркования молитвы, переходящего иногда в общее хоровое пение молящихся, их синхронных крестопоклонов, коленопреклонений. Перед собой видишь совершенно новых тетенек – умиротворенных, сосредоточенных, ушедших в себя. Когда после их молений засыпаешь, то, нередко, во сне с замиранием сердца, паришь над фикусами, не страшась падения. Пробуждение в эти дни всегда счастливо. Нос доотказа заполнен дурманящими запахами «стряпни». За столом скоро и не решишь, с чего начать трапезу.
Мама была верующим человеком, но не фанатиком. Однажды она прямо - таки сразила меня одним своим деянием. Я работал первым секретарем райкома комсомола. Как – то первый секретарь райкома партии Думинов В,И. пригласил меня в поездку по Шемахинскому сельсовету. Когда мы проезжали по Ключам, я указал ему на мой родной дом. Он захотел посмотреть, как живут мои родителя, и мы решили, что на обратном пути заедем к ним. Я зашел в дом и попросил маму подготовить что – нибудь к ужину. Когда мы с Думиновым зашли в избу, я ее как бы даже не узнал – мама сняла с божниц все иконы. Едва мы приехали в Нязепетровск, я завел мотоцикл и вернулся на Ключи. Икон на божницах нет. Спрашиваю маму, зачем она это сделал. «Не хотела тебя подводить», - был ответ. Я принес иконы из кладовки и под ее руководством расставил их по своим местам. После этого прочитал лекцию о свободе совести.
Твердость духа, верность ориентации ее жизненных интересов подтверждает тот факт, что четверым из пяти своих детей она в трудное время дала приличное образование. Леле – так нежно и уважительно звали мы единственную нашу сестру – надо было учиться в Свердловском педучилище еще полтора года с того времени, когда отец ушел на войну. Находясь практически в экстремальных условиях, мама не оторвала ее от учебы. Свердловский строительно – монтажный техникум в 1952 году закончил Алексей. В 1953 году в Шемахинском сельсовете проживало около 5 тысяч жителей. Среди них не менее сотни было моих ровесников, а в единственной в то время средней школе района от всего Шемахинского куста учился я один. Троицкое авиационно – техническое училище закончил Борис. Это абсолютный рекорд для всех деревень района. Учились мы все охотно, без принуждения со стороны родителей, делали как бы само – собой разумеющееся дело. Так, исподволь, мы были подготовлены к необходимости учиться. Наверное, совсем не случайно, наш старший сын Сергей в аттестате зрелости и дипломе о высшем образовании насчитывает больше пятерок чем четверок. А младший, Алексей, среднюю школу закончил с одной четверкой, а до красного диплома врача ему не хватило пары пятерок. Внучка Анжела, внук Игорь в своих ВУЗах – лучшие студенты.

Предисловие

12 ноября2007 года. Это день рождения моей первой внучки – Юли, которая готовится сделать меня прадедом. Юля давно просит своего деда сесть за воспоминания. Вспомнить мне есть что, но не решался по разным соображениям. Одно обстоятельство положило конец моим колебаниям: волею судеб я был привлечен к работе над энциклопедией Челябинской области. Когда пришло время дать историческую справку о моей родной деревне, я обнаружил, что мало что о ней знаю. Из предков своих более или менее помню только деда своего Ивана Филипповича Субботина. Мой отец ушел из жизни, когда мне было уже 44 года, а я, вроде бы образованный человек, с двумя институтскими ромбиками, не нашел время узнать у него о нашей родословной, о невероятно насыщенной событиями его жизни – ведь он был солдатом четырех войн: первой Мировой, Гражданской, Советско – Польской, Великой Отечественной. Теперь, с высоты своих лет, я вижу свою грубую оплошность, стыжусь ее, стыжусь, что не удосужился узнать что – либо о жизни своих дедов, узнать, когда, откуда и почему появились они на Урале, где находятся их глубинные родовые корни. Во искупление грехов моих перед предками и перед потомками, я и взялся за перо. Приглашаю сынов своих и внуков нанизывать на рассказанную мной историю своей жизни. Вместе мы должны позаботиться о том, чтобы потомки наши крепко стояли на прочном фундаменте знаний жизни. Я не ставлю перед собой задачу делать обобщения, выводы, и , поскольку, мои записки предназначены для «внутреннего потребления», не очень забочусь о стиле.